Что ни говори, а Харука и в обычной жизни терпеть не могла показывать, что думает на самом деле. А здесь — камеры, свет, ведущий, зрители. Слишком много глаз. Слишком много людей, которые смотрят не на тебя, а пытаются что-то из тебя вытащить.
Головой она понимала, что ведёт себя неправильно. Что нужно проще. Живее. Искреннее. Люди любят такое. Особенно после всего произошедшего.
Но изменить себя по щелчку пальцев не получалось. Каждое слово будто проходило внутреннюю проверку прежде, чем сорваться с языка. Слишком резкое? Слишком личное? Слишком странное? Не обернётся ли потом против неё?
После истории с шаром это чувство только усилилось.
Тогда, в саду, она впервые ясно увидела, как быстро люди начинают ждать от тебя невозможного. Как легко чужой страх превращает тебя в того, кто “обязан всё исправить”. И как мгновенно толпа раздражается, если ты не соответствуешь этой роли. С тех пор внутри будто что-то сместилось.
Харука всё ещё сидела здесь с привычным равнодушным лицом, всё так же чуть склоняя голову и пряча взгляд за чёлкой, но сама маска больше не ощущалась защитой. Скорее тонкой перегородкой, которая вот-вот треснет.
И не дай бог кто-нибудь увидит, что за ней на самом деле ничего такого уверенного нет.
Она едва не пошла на поводу у Криса и не начала оправдываться или защищать свою позицию. А ведь именно этого он и добивался — по крайней мере, так ей казалось. Ну а что ещё остаётся журналисту? Вывести собеседника на эмоции, на откровенность, заставить забыть про осторожность. В этом же их работа. Харука слишком хорошо это поняла после завершения спортивной карьеры. Не раз уже попадалась на подобные крючки. Скажешь что-то не тем тоном — и вот уже люди обсуждают не ситуацию, а тебя. Поэтому она только склонила голову набок и слегка улыбнулась, машинально закинув ногу на ногу. Старая привычка — занять тело, чтобы не выдать напряжение.
Юми снова взяла первый удар на себя. Но в этот раз — как-то иначе. Очень аккуратно она втянула Харуку в разговор, оставляя паузы, словно специально давая ей пространство ответить самой. Будто больше не собиралась быть между ней и миром. И именно это оказалось страшнее вопросов Криса.
Харука уже собиралась снова спрятаться за общими фразами, но внутри вдруг что-то тихо и неприятно щёлкнуло.
После шара, после того сада, после всех этих взглядов она вдруг слишком ясно почувствовала: её образ больше ей не принадлежит. Люди всё равно видят, что хотят. Переворачивают слова. Додумывают реакции. Назначают тебе роль раньше, чем ты откроешь рот. И как бы осторожно она ни говорила — это ничего не меняет. На секунду ей стало почти спокойно. Как будто рухнула необходимость бесконечно контролировать каждое своё движение.
“Хотите правды?..” — молнией пронеслось в голове. — “Хорошо. Будет вам правда”.
И Харука неожиданно сама вступила в разговор. К собственному удивлению — резко. Почти жёстко.
— Надеюсь, нас сейчас не смотрят дети или слишком чувствительные люди. Но если смотрят — лучше бы им отойти от экрана.
Она чуть прищурилась, глядя куда-то мимо ведущего.
— Этот человек выглядел как живой мертвец. Он вроде ещё был жив… но сгнивал прямо у нас на глазах. Не самое приятное зрелище, знаете ли.
Слова прозвучали слишком прямо. Без привычного смягчения. Без маски. И только договорив, Харука поняла: она впервые за весь эфир сказала именно то, что думала. И теперь уже не могла забрать это обратно.
