За ночь до открытия Фелисити так и не смогла уснуть. Это было почти унизительно — осознавать, что её, привыкшую держать под контролем людей, деньги и целые предприятия, может выбить из равновесия какое-то открытие отеля.
Она лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину, и чувствовала, как под кожей медленно нарастает тревога. Слишком много было вложено — не только средств, но и чего-то куда более опасного. Слишком личного.
Со стороны это выглядело как прихоть богатой женщины, очередная игрушка, призванная скрасить скуку. Но Фелисити знала правду.
Этот отель был частью плана — тонкого, сложного, такого, о котором нельзя было говорить даже мысленно слишком прямо. Его успех был не просто желателен — он был необходим. Ошибка здесь могла стоить гораздо дороже, чем деньги.
И всё же, под этим холодным расчётом жило другое. Старое, почти забытое желание. Она закрыла глаза, и перед ней на мгновение всплыл «Франкфурт Инн» — тёплый свет, тяжёлые портьеры, тихий звон посуды, ощущение уюта, которого ей всегда не хватало. Там она была гостьей. Всегда гостьей. Наблюдателем. Чужой. Этого ей оказалось недостаточно.
Когда возможность совпала с желанием, она не колебалась ни секунды. Несколько визитов, холодные переговоры, точные слова, деньги — и вот уже идея, казавшаяся абсурдной, обрела форму. Викторианский отель в жаркой Австралии.
Её пытались отговорить. Улыбались, мягко намекали на безрассудство. Кто станет искать туманный Лондон под палящим солнцем? Но Фелисити знала: люди ищут не климат. Люди ищут чувство.
И всё же ночь не отпускала. Ночь — худшее время. Когда не остаётся ни дел, ни голосов, ни движения — только мысли, от которых невозможно укрыться.
Подозрения всплывали одно за другим. Каждое лицо — под сомнение. Каждое решение — под пересмотр. Контроль ускользал, как вода сквозь пальцы.
Она медленно поднялась и села в кресло, уставившись в одну точку.
«Каждая ночь напоминает: доверие заканчивается предательством…»
Мысль пришла тихо, почти привычно.
«Почему это до сих пор ранит?..»
Она сжала подлокотник, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение.
«Можно управлять людьми. Можно управлять деньгами. Но страхи… страхи не подчиняются.»
Она пыталась разложить всё по местам, как делала всегда. Рационально. Чётко. Без эмоций.
В Бамбертоне остался Генри Ривердейл. Надёжный. Управляемый. Предсказуемый в своей непредсказуемости. «Да, немного безумен… но разве нормальный человек согласился бы на такую работу?»Здесь — Генрих Краузе. Странный, медлительный, с этой своей тягучей речью и будто рассеянным взглядом. Но именно такие люди и удобны. Именно такие не задают лишних вопросов. Она убеждала себя, слой за слоем, как накладывают бинты на рану, которая не заживает.
Под утро усталость всё же взяла своё. Сон был неглубоким, тревожным, словно она не отдыхала, а просто на время перестала сопротивляться.
Проснулась рано. Тело ломило, будто ночь была не пустой, а наполненной борьбой. Фелисити поднялась, медленно оделась, приводя себя в порядок с привычной точностью. Каждое движение — выверено, спокойно, почти безупречно. Завтрак она велела подать в номер. Есть не хотелось, но порядок должен был сохраняться во всём.
Когда вошёл Генрих, она уже стояла у окна, вполоборота, глядя на утренний свет, который казался слишком резким.
— Соберите всех официантов… на кухне. Сегодня важный день. Я хочу, чтобы всё прошло безупречно.
Голос звучал ровно. Ни следа бессонной ночи. Ни тени сомнений.
— Да, я непременно соберу всех в судомойной, — медленно ответил он.
Она едва заметно повернула голову.
— Вы имели в виду кухню?
Пауза.
— Да, мадам. Прошу прощения. Оговорился.
Он вышел. Фелисити осталась одна. На мгновение её взгляд потускнел. Слишком много мелких оговорок. Слишком много неточностей. Или это снова говорит ночь, которая ещё не до конца отпустила?
Она выпрямилась. Нет. Сегодня не будет ни сомнений, ни слабости. Сегодня всё должно быть идеально.
Выглядит
Образ с собой только мобильный телефон
